Царь Иван Васильевич потребовал от Фёдора Захарьина смерти. Он кинулся на него с кинжалом, а Фёдор вырвал из его рук посох — и остриё вошло в царское чрево. Теперь Захарьин стоит над телом самодержца, держа на весу тяжёлое древко, и думает о побеге. Усы, борода, бас — всё готово. Земли отписаны немцу, злато закопано в лесах, запасные пути продуманы. Но рука дрожит не только от усталости. Адреналин хлынул в кровь, и мысль о бегстве тает. Он начинает разговор с умирающим царём — и разговор этот перерастает в операцию, в ультиматум, в откровение о будущем, которое Захарьин знает, потому что пришёл из него.

Фёдор не просто лечит царя. Он ломает систему, в которой купеческие дети — тягловое сословие, а боярские — власть. Он записывает купеческого сына Даньку в воины, снабжает его землёй и оружием, собирает вокруг себя сыновей купцов в приказ тайного сыска. Царь слушает, хмурится, пьёт спирт, который Захарьин называет вином, и медленно перестаёт быть тем Иваном Грозным, о котором читали в книгах. Вокруг — заговоры, бегство князей, Ливонская война, опричнина, уже начавшаяся, но ещё дышущая в затылок. Захарьин пытается удержать историю в «правильном русле», хотя сам не верит, что это возможно. Он говорит царю о Смутном времени, о поляках в Кремле, о прерывании династии Рюриковичей — и видит, как государь впервые за долгие годы плачет не от ярости, а от страха за страну....